Все для Nokia: nokia 5030.

Метро

Во Флоренции накрапывал дождик. От вокзала, мимо церкви Санта-Мария-Новелла мы вышли на площадь Санта-Мария-дель-Фьоре, слишком маленькую для скопления таких величественных гигантов: древнего баптистерия Сан-Джованни, колокольни Джотто и грандиозного собора Санта-Мария-дель-Фьоре, четвертого по величине в Европе (после св. Петра в Ватикане, св. Павла в Лондоне и миланского Дуомо). Надивившись на эти каменные красоты снаружи и изнутри, под усиливающимся дождиком, мы отправились дальше, мимо музея Данте и церкви, которую посещали и он, и прихожанка Беатриче, им воспетая.

Церковь очень строгая, темная и аскетичная, после дель Фьоре кажущаяся крошечной, и так просто представить себе фигуру в плаще, где-нибудь здесь, в углу церкви, смиренно молящегося во время службы поэта, только изредка позволяющего себе поднять горящий взгляд на любимую. Которая, увы, умрет слишком рано. А позже сам поэт и гражданин Данте Алигьери будет изгнан из родного города как один из вождей Белых гвельфов, потерпевших поражение от Черных.

Площадь Синьории, после узких улиц, кажется, распахивается перед тобой. (Первоначально не слишком большая, она значительно расширилась, когда в городе победили гвельфы и посносили все близлежащие дворцы гиббелинов). Две композиции на входе – фонтан Нептун и конная скульптура Козимо Медичи. На фоне мощного Нептуна правитель Флоренции смотрится совсем не грозно и даже чуть застенчиво. Огромный квадрат крепости-замка с зубчатыми стенами и сторожевой башней – Палаццо Веккио, с перекинутым к галерее Уффици коридором-аркой, а у подножия - Давид с пращей.

Кстати, именно это произведение Микеланджело было первой со времен античности обнаженной скульптурой, установленной в публичном месте (1504 год) и ознаменовавшей расцвет эпохи Возрождения. После падения Римской империи, в пуританское средневековье (более тысячелетия) это не практиковалось.

Тут дождь посыпался не на шутку, и мы побежали в изящную, трехарочную лоджию Ланци, где и переждали непогоду среди древнегреческих и древнеримских скульптур, под охраной кудрявых львов.

В лоджиях Нового рынка (действительно, рынка, забитого всякой всячиной: платками, сувенирами, сумками, футболками), у фонтана Кабанчик мы совершили нужный обряд для возвращения во Флоренцию, но мою монетку хрюн с начищенным до блеска пяточком отверг, пришлось повторить обряд, так, чтобы монетка провалилась сквозь решетку.

Признаюсь честно, я немножко другой представляла себе Флоренцию: яркой, цветущей, праздничной, никак не эти глухие, низкие буро-желтые стены домов с коричневыми ставнями. Это реально средневековой город, тесный, толстостенный, стиснутый, аскет с затаившимися внутри страстями, прорывающимися наружу пламенем фресок, буйством обнаженных скульптур. Город то праздновал и творил, увлекаемый Лоренцо Великолепным, то впадал в аскезу от жгучих проповедей Савонаролы, и этот внутренний жар за толстыми стенами, эти тлеющие угли, готовые в любой момент взметнуться огненными языками, очень здесь ощущаются.

Площадь Санта-Кроче, просторная, блестящая от дождя. И собор, замерший в своем совершенстве. Именно здесь, на ступенях церкви Санта-Кроче, Стендаль, переполненный увиденным, испытал сердечный приступ, и теперь нервное потрясение, испытываемое людьми в мировых центрах культуры, местах паломничества, переизбыток впечатлений от созерцания прекрасного, медики называют «флорентийский синдром».

Сама церковь (вернее, первоначальный храм на этом месте) была основана в честь Францизска Ассизского. Сейчас этот один из самых больших францисканских храмов в Европе. Внутри он просто перенасыщен шедеврами: росписи Джотто, Орканьи, Гадди, картина Донателло, витражи Гиберти, барельефы и надгробья. В храме похоронены около 300 выдающихся флорентийцев: Макиавелли, Галилей, Россини, Маркони, Ферми, даже поляк Михаил Огинский, проживший здесь в изгнании последнее десятилетие своей яркой жизни (для русского слуха звучит забавно – «изгнание в Италию», но в данном случае, конечно, неважно, «куда», главное, что «из»).

Микеланджело тоже похоронен здесь, хотя, покинув Флоренцию, он долгие годы работал в Риме, где и был изначально захоронен, но флорентийцы выкрали его тело и захоронили-таки в Санта-Кроче. А вот тело Данте заполучить не удалось, оно осталось в Равенне, а в этом флорентийском пантеоне находится лишь пустая гробница с его именем. И памятник слева от входа.

Именно во Флоренции, на пятые сутки пребывания в Италии, меня настиг пресловутый «флорентийский синдром», правда, в легкой форме. Мучительный сон, в котором я пролетаю по бесконечно длинной средневековой улице, мимо нескончаемой череды скульптур, фресок, картин, фонтанов, храмов, преследовал меня до утра. И сильно кружилась голова.

Тем не менее, на следующее утро я отправилась в галерею Уффици. Хотя наша Аня нам рекомендовала сходить в другую галерею – дворец Питти с садами Боболи (самыми большими во Флоренции). Последовавшие ее совету, действительно, восторгались впоследствии и садами и галереей, но, поскольку ни о Боболи, ни о Питти я до того момента не слышала, а Уффици всемирно известна, я, конечно, выбрала Уффици.

Отстояв получасовую очередь (все мои знакомые, бывавшие во Флоренции, были удивлены. Никто из них не достигал вожделенного входа так быстро, в среднем все стояли по три часа), я купила билетик за 10 евро, прошла все положенные контроли, и за толпой французских школьников радостно взбежала на третий этаж. Сама галерея выполнена в виде узкой буквы П, по ходу движения, по правую руку - окна на улицу, по левую – залы с картинами. Вторая ножка П завершается открытой террасой, выходя на которую, ты оказываешься на уровне верхних окон Палаццо Веккио, чуть ниже ряда гербов. Там же находится кафе.

Признаюсь, как на духу, я была разочарована. Такой маленький музей! Всего 45 небольших, а порой и крохотных, залов. По ощущениям, где-то пол-этажа музея д'Орсе. Настроившись, как, скажем, на Эрмитаж или тот же д'Орсе, т. е. часа на три-четыре неторопливого рассматривания шедевров, уже через час с небольшим я очутилась на открытой террасе. Да, безусловно, великолепны боттичеллевские Весна и Рождение Венеры (пожалуй, самое яркое впечатление), Мадонна с щегленком Рафаэля, тицианова Даная и другие, но как-то все закончилось, едва начавшись.

Еще мне показалось, что картины недостаточно освещены, в залах было темновато. Второй и первый этаж галереи практически пустые, их не так давно освободили от хранившегося там Государственного архива (Uffizi переводится как офис) и начали использовать под экспозиции. Возможно, повлияло еще некоторое пресыщение произведениями искусств. Когда на каждом шагу, запросто встречаются картины Караваджо, Тициана, скульптуры Рафаэля, алтарь работы Бернини, лестница Микеланджело, восприятие притупляется.

Я вышла на берег Арно. По тихой речке скользила одинокая лодочка. Основательный и тяжеловесный, старинный мост Понте Веккио соединял в этом месте два флорентийских берега, а также два дворца: Веккио и Питти – поверху идет крытая галерея (коридор Вазари). По обеим сторонам моста – ювелирные магазины, в середине моста они прерываются, и там установлен памятник знаменитому флорентийскому ювелиру Бенвенуто Челлини, человеку, прожившему бурную жизнь, служившему при дворе двух пап, пережившему разгром Рима войсками Карла V, бежавшего из римской тюрьмы во Францию и вернувшегося вновь во Флоренцию, под защиту Козимо Медичи. В 54 года он стал дворянином, в 58 лет постригся в монахи, потом расстригся и женился. И в старости написал книгу «Жизнь Бенвенуто, сына Джованни Челлини, флорентийца, написанная им самим во Флоренции», которая считается одним из лучших литературных памятников 16 века.

На другой стороне моста, напротив памятника, продолжаются арки, поверх которых проходит соединяющий дворцы коридор Вазари, и, переждав японцев, снимающихся на фоне флорентийских берегов, можно подойти к гранитному парапету и насладиться тихим, задумчивым пейзажем: рядами маленьких, тесно прижатых друг к другу домиков, смотрящих друг на друга и разделенных темно-зеленой гладью реки. И синеватыми холмами вдалеке.

Перейдя реку, я зашла перекусить в небольшое кафе. Графинчик домашнего вина, наливаемого тут же из бочки, и потрясающе вкусная овощная лазанья, нежная, сочная, обошлись в 8 евро.

Потом по тихой улочке, мимо старинной башни, увитой плющом, дошла до Санта-Мария-дель-Кармине, где в капелле Бранкаччи находятся знаменитые фрески «Жизнеописание Петра», их писали три разных мастера, один из которых, Филиппино Липпи, а также его отец Филиппо, стали для меня в Уффици откровением. Фрески яркие, многофигурные, насыщенные, но взгляд прежде всего останавливается на распятии Петра (его, как известно, распяли вниз головой), тоже фреска Филиппино.

Кстати, отец его, осиротев в раннем детстве, воспитывался при этом же монастыре и даже принял монашеский постриг, однако в 50 лет, служа капелланом в женской обители, влюбился в молодую монашку, с которой и бежал. Через год родился сын Филиппино. Козимо Медичи, ценивший Филиппо как художника, помог уладить этот скандал, лично ходатайствовал перед папой, чтобы с беглых влюбленных сняли постриг и разрешили жениться, так что второй ребенок, девочка, родилась уже в браке. Именно Филиппо первый начал рисовать на досках круглой формы– тондо, часто используемой мастерами Возрождения.

По мосту Веспуччи я вернулась опять на правый берег. Недалеко от моста реку наискось пересекает дамба, очень красивый вид на скатывающуюся ступенями воду, на окрестные дома и мосты в перспективе. За спиной остается церковь Сан-Фредиано-ин-Честелло. На другом берегу, почти сразу же - небольшая, похожая на внутренний двор, площадь Оньиссанти со странной скульптурой в центре площади – напряженное противоборство человека со львом.

В глубине площади - церковь с колокольней (в этой церкви похоронен Боттичелли). Это приходская церковь знаменитой флорентийской семьи Веспуччи, один из которых, Америго, долгое время работал в банкирском доме Медичи, потом перебрался в Испанию, где занимался оснасткой судов, и только в 45 лет впервые отправился в плавание, в котором, собственно, и открыл Америку. Кстати, был знаком с Колумбом и не предъявлял претензий на первенство открытия, удовольствовавшись присвоением его имени вновь открытому континенту.

Набережная Веспуччи приводит на площадь Карло Гольдони с памятником. Комедиант Гольдони разделил свою жизнь между Венецией и Парижем, а флорентийский берег украсил своим постоянным присутствием уже в виде памятника.

От площади Гольдони я как-то очень быстро попала на Санта-Мария-дель-Фьоре, где намеревалась залезть на купол собора, но, увидев очередь из желающих проделать то же самое, пошла к колокольне Джотто, где не было ни человека. Высота колокольни – 84 м, собора – 114 м. Купив билетик за 6 евро, я стала преодолевать многочисленные крутые ступени. Где-то впереди меня и выше, из темноты доносились прямо-таки неприличные стоны. Преодолев очередной пролет и завернув за угол, я обнаружила источник столь эротичных звуков: прямо передо мной, по темной, узкой лестнице карабкались две хрупкие японские девушки на высоких шпильках, одна из которых еще волокла под мышкой живописное полотно формата, примерно, А2.

Девушки стонали, тяжело дышали, придерживались руками за стены, но шаг за шагом упорно набирали высоту. Обогнав несгибаемых самураек, через некоторое время я преодолела последние ступени и оказалась на верхней, открытой террасе колокольни, среди многочисленной японской молодежи. Вскоре и девчушки вылезли на свет божий, чуть отдышались и заработали своими фотоаппаратами.

Отсюда и вправду открывался отличный обзор: раскинувшаяся во все стороны Флоренция, желто-коричневое черепичное полотно, рассеченное глубокими надрезами улиц, с одной стороны упирающееся в холмы, с другой – перетекающее в бескрайнюю равнину. Совсем невдалеке из обшей массы выпирал квартал Сан Лоренцо с монументальной церковью. Чуть правей – продолговатая зеленая крыша Центрального рынка. Подальше, слева – узкий, вытянутый гребень Санта-Мария-Новелла с колокольней и привокзальная площадь, от которой протянулась ровная полоса железнодорожных путей.

С противоположной стороны - квадратный провал площади Республики, бывший центр античного города. Некогда там находился Форум, в средние века – Старый рынок, потом еврейское гетто. Сейчас на площади крутится карусель с лошадками, столики кафе под навесом, и только надпись на самом верху высоченной арки «L'antico centro della citta» напоминает о былом.

А левее сразу три башни выскакивают вверх: затейливая Палаццо Веккио (квадратная в основании, наверху ножка башни расширяется, ощетинивается зубцами, а из центра вырастает башенка на четырех колоннах – одна из колонн опоясана лесенкой), легкая, изящная колокольня Флорентийской бадии и строгая зубчатая башня замка Барджелло (местной Лубянки, переоборудованной в Национальный музей). За ними – белая громада Сан-Кроче, и совсем уже вдалеке – зеленовато-голубой шлем синагоги.

Помимо города, с колокольни можно детально исследовать ее ближайших соседей, а именно баптистерий Джованни и церковь дель Фьоре (правда, баптистерий быстро ушел вниз). На каждом следующем уровне, со смотровых площадок открываются все новые элементы декора и отделки: узорчатые и круглые окошечки, розетки, смена узоров-рядов из белого и темно-зеленого мраморов, изредка – розового. Больше всего меня восхитила ажурная лесенка на самом верху фасада, на коньке церкви, - фантастически красивая. А правее, в каких-нибудь 80-100 метрах вздымался массивный, черепичный с белыми ребрами, 8-парусный купол Брунелески. Фонарь над куполом опоясывала смотровая площадка, на которой толпились люди. Мне показалось, что наша колокольня не намного ниже купола церкви.

Мои японцы заголосили, замахали руками, приветствуя собравшихся на куполе. Купол отозвался не менее радостными криками. Мне даже показалось, что произошел обмен японскими фразами между двумя флорентийскими вершинами.

Спустившись, я направилась к церкви Сан-Лоренцо. Махина с фасадом из грубого камня, без всякой облицовки, производила впечатление глухой древности (это, действительно, старейшая церковь Флоренции, V век). Внутри – фамильные захоронения Медичи. Вдоль церкви – тесные торговые ряды (сумочки, кофточки).

На соседней улице зашла во дворец Медичи. Семейство Медичи здесь проживало в течение двухсот лет, пока не перебралось в Палаццо Веккио, а дворец купили маркизы Риккарди.

По коридору, украшенному медальонами с изображениями членов семейств, я вышла в небольшой внутренний дворик-колодец с уходящими вверх стенами. По периметру дворика – изящная колоннада, на стенах – барельефы гербов, генеалогических эмблем. В одном из проемов – мраморные ангелочки поддерживают занавес, ткань струится складками, и трудно поверить, что она тоже из мрамора.

Из внутреннего дворика можно пройти в сад с апельсиновыми деревьями, все деревца – в кадках. Дорожки в саду плотно выложены узорами из мелких камешков.

В самом дворце работает префектура города. В зале заседаний - современные офисные черные столы, выстроенные полукругом, на стенах - старинные гобелены. Рядом – узкий, длинный зал с рядами прозрачных пластиковых стульев, сводчатый потолок с фресками, по стенам – роспись на зеркалах. Забавно, глядя на картину, вдруг различить среди ангелочков, играющих в зарослях, свое изображение. В одной из комнат – чудесная картина Липпи «Мадонна с младенцем», очень тонкое, одухотворенное лицо Марии, в то же время очень живое и простое. Часовня Магов, расписанная фресками Гоццоли – многоцветное действо, струящееся по стенам, множество фигур на фоне сказочных пейзажей.

Выйдя из дворца, я дошла до площади Сан-Марко, довольно пустынной в этот предвечерний час. Несколько человек сидело на лавочках, у бордюра – немногочисленные вело и мотоциклы. Лет пятьсот назад приором этой церкви был выбран неистовый Савонарола, опрометчиво приглашенный Лоренцо Великолепным во Флоренцию. Отвергая знаки внимания и попытки сближения со стороны правителей города, он клеймил погрязших в грехах жителей, а когда Медичи были изгнаны из города, фактически стал правителем.

Он магнетически воздействовал на людей. После его проповедей дамы снимали с себя украшения. Сибарит и жизнелюб Боттичелли, обласканный Лоренцо Великолепным, сам отнес свои полотна на костер тщеславия. Все разворачивалось по очень знакомой схеме: призывы к аскезе, террор, шпионаж, контроль над частной жизнью граждан, когда подученные мальчишки врывались в дома знати, отбирая предметы роскоши. В костер летели книги, картины, драгоценности.

Безумства продолжались четыре года, потом маятник качнулся в другую сторону, и толпа, еще вчера слепо шедшая за ним, так же безоговорочно отправила его на костер. (На площади Синьории место сожжения обозначено металлическим кругом). В монастыре сохранилась келья с его портретом: горбоносое, выразительное лицо, словно озаренное отблесками пламени.

Под сильным воздействием речей Савонаролы оказался и молодой греческий монах Михаил Триволис, перешедший в католичество и поселившийся в том же монастыре Сан-Марко. Унаследовав непримиримость и страстность своего учителя, впоследствии, в далекой России, он, уже известный под именем Максим Грек, поплатился за право говорить правду в лицо царям долгими годами ссылки. Ни своей родины, ни любимой Италии он больше не увидел, и был похоронен в Троице-Сергиевой лавре. А не так давно был канонизирован и причислен к лику святых. Перед Савонаролой, кстати, католики в лице папы тоже повинилась.

Еще чуть в сторону – квадратная площадь Сантиссима Аннунциата с изящными арками Воспитательного дома и двумя фонтанами Такка в центре. Оттуда, по улице Серви, я развернулась и быстро зашагала к виднеющемуся между домами Дуомо.

Темнота накрыла город в считанные мгновения: только что были сумерки - к Марии Новелле я подошла уже при свете фонарей. Мы выехали из вечерней Флоренции и направились на север.